Мы переходим к рукопожатиям. Я жму их сухие ладони. Такие ладони, сами знаете, у тех людей, которые в принципе ни за что не отвечают и ничего не делают, но делают это с полным сознанием своего достоинства.

Мне указывают на стул, и я кладу на него то, что всегда порядочно отбиваю, когда в периоды сумеречного состояния души катаюсь на лошади.

- Дорогой мой друг, - обращается ко мне шеф, - сейчас мы посвятим вас в одну удивительную историю...

Ла Грошфуко щелкает пальцами.

- Но вначале, - говорит он, - я настаиваю на том, чтобы комиссар Сан-Антонио принес клятву.

Босс хмурит брови.

- Господин заместитель управляющего, - возражает он, - мои сотрудники не консьержки, и их не нужно учить хранить тайны.

- Но тем не менее я предпочел бы, - настаивает тот, насупясь, как на похоронах, - поскольку дело чрезвычайной важности, и мы должны принять все меры предосторожности. Господин Сан-Антонио, - обращается он ко мне, поклянитесь хранить полное молчание о том, что вы сейчас услышите, и ставить в известность только тех людей, с которыми вам при необходимости придется работать, взяв с них такую же клятву!

Мне немножко смешно, но я стараюсь подавить улыбку. Я поднимаю правую руку и произношу: "Клянусь!" В этом случае обычно никто не просит вас добавить "находясь в здравом уме и твердой памяти..."

Ла Грошфуко удовлетворенно кивает.

- Так, хорошо. Продолжайте, господин директор.

Шеф, не торопясь, с достоинством кашляет в кулак. Используя эту короткую паузу, черный альбинос-министр срывается с места в карьер.

- Я тебе говорить! Ты мой страна знаешь? Точь-точь Сахара... Камни! Песок! Нуазис тут - нуазис там. Есть только солнце. Я говорить свой правительство: нужно продать солнце. И я сделай туризм. Я сделай клуб "Атлантик". Лучше, чем клуб "Средиземный". Ну, ты понял? Браво!